портрет

Голос и логос. Встречи с Андреем Вознесенским

Часть 1-я. ЗОЯ, ЕВА

Однажды ранним утром я проснулся от странного голоса. Я даже не понял сразу, внутренний это был голос или внешний. «Аве, Оза! – услышал я, – палиндром. А ты написал палиндром своей любимой женщине? – зачем-то вдогонку спросил меня голос». «Вознесенский!» – подумал я.

Я никогда пристально не акцентировался на этой замечательной поэме Андрея Вознесенского. Ну, Оза так Оза! Мало ли какими именами называем мы любимых и преданных нам женщин! «Читатель ждёт уж рифмы Оза? Ну на, возьми её скорей!» Слово «Оза» совсем недлинное, и мне не составило труда прочесть его наоборот, справа налево. Было ясно, что никакой это не палиндром. Вот Аза была бы «железным» палиндромом. Была такая хорошо известная женщина, диктор Первого Канала Аза Лихитченко. Так неужели Голос меня обманул?

И тут я вспомнил, что в призыве-обращении Андрея Вознесенского было ещё одно слово – Аве. «Так вот где палиндром! – про себя воскликнул я. – Ева! Славься, Ева! Ну, конечно же, для Андрея Андреевича, как для ветхозаветного Адама – Ева, Оза была самой первой и самой желанной женщиной!» Я тихо встал с постели и зачем-то полез в Википедию. Как будто не знал или не совсем понимал, что означает имя Зоя. Неуверенность в знании тоже бывает полезной и плодотворной! Моё любопытство было в полной мере вознаграждено! Вот что говорит Википедия: «Зоя, др.-греч. Ζωή – «жизнь». Вероятно, является переводом на древнегреческий язык библейского имени Ева» Так вот оно что! Вот где собака зарыта! Какой сложный, однако, смысловой палиндром!

Но может ли такое быть, чтобы до меня докричался и достучался голос самого Вознесенского? Я вдруг вспомнил начало нулевых годов ХХI века, традиционную сентябрьскую книжную ярмарку на ВДНХ – и почти одинокого Вознесенского, уже потерявшего голос. Слушателей в маленьком павильончике было два-три человека, не больше. Вознесенский – и вдруг такой скромный интерес публики. «Странно, – подумал я. – А на Пригова толпа идёт. Неужели Вознесенского не узнали? Но ведь в афише мероприятий указано его имя!» И тут до меня, наконец, дошло. Андрей читает очень тихо, практически ничего нельзя разобрать. Там у них на ВДНХ и так никудышная акустика, а тут ещё толпа читателей и почитателей, пришедших за дешёвыми книгами, гудит как улей. Я сам, помнится, презентовал на этой ярмарке книгу и сразу понял: «Надо читать громко, в полный голос!» А с голосом у Андрея Андреевича наметились проблемы. Так что люди, возможно, и пришли на эту встречу со знаменитым поэтом. Но долго слушать его тихое, почти беззвучное чтение не смогли. Кому-то из поклонников, наверное, было больно видеть его таким – и они поспешили уйти. Подойдя поближе к знаменитому поэту, я поздоровался и сказал: «Андрей Андреевич! А почему бы Вам не взять микрофон? Наверняка было бы лучше слышно!» «Спасибо, мне как-то сподручнее читать без микрофона», – ответил Вознесенский. А, может быть, и не было там никакого микрофона! На звуковой технике организаторы поэтических мероприятия всегда стараются сэкономить. Но теперь великому поэту уже точно не нужен микрофон. Он приходит к нам во сны и говорит громко и отчётливо. Так, как он читал когда-то стихи на переполненных стадионах. А, может быть, это я к нему пришёл в его день рождения, и мы встретились в прямом эфире, на перекрёстках нашей Вселенной?



Часть 2-я. ПЕСНЯ О ТРЁХЦВЕТНОМ НЕБЕ

Была у меня ещё одна история, связанная с Андреем Андреевичем. Как-то поздно ночью, тёплым августовским послепутчевским вечером 1991 года, у меня зазвонил телефон. Послышался, с извинениями за поздний звонок, голос популярной телерадиоведущей Татьяны Бодровой. Она сказала, что поэт Андрей Вознесенский написал новые стихи и попросил её найти композитора, который смог бы за ночь сочинить на эти стихи песню. Вот она и подумала обо мне. Сказать, что я был сильно удивлён – ничего не сказать. Я был, можно сказать, ошарашен и озадачен таким предложением. Я не понимал, почему Вознесенский, который был в ту пору гениальным чтецом, не мог прочесть эти стихи без музыки. Я не мог понять, почему я вдруг оказался в одном ряду с такими композиторами, как Раймонд Паулс и Алексей Рыбников, с которыми успешно сотрудничал в то время Андрей. Конечно, многое объясняла срочность заказа (возможно, мэтры просто дружно отказались сочинять с такой скоростью?), и всё же...

«А что это за стихи?» – поинтересовался я, чтобы выиграть хоть немного времени на размышления. Татьяна прочла мне стихи, и я понял, почему они срочно нуждались в музыке. Стихи были белыми. Врезалась в память строчка о трёх парнях, погибших в тот августовский день, Кричевском, Комаре и Усове: «Лежат под трёхцветным небом... Вечная память…». В итоге писать заказуху ради того, чтобы на следующий день исполнить её перед ревущей многотысячной толпой, я отказался. Зато переадресовал просьбу Андрея Андреевича своему приятелю, тоже афганцу, Валерию Ковалёву, который, как я и предполагал, с удовольствием её выполнил. К счастью для мира, в нём есть более тщеславные люди, чем я. Неожиданная цепочка происшествий привела к тому, что на следующий день мы сидели с Андреем Вознесенским в одной машине и разговаривали о поэзии, оказавшись рядом на заднем сиденье. Справа сбоку сидела его верная Оза, Зоя Богуславская. Впрочем, не помню, чтобы она проронила хотя бы слово. Поэтому я изумился, когда услышал впоследствии её блестящую речь об Андрее по каналу «Культура»! Я рассказал Вознесенскому о том, как переводил свои стихи на английский язык. Я только что вернулся из США, где и производил эти опыты.
– И ты, конечно же, переводил верлибром? – поинтересовался Вознесенский.
– Напротив, я перевёл все рифмованные стихи в рифму, а некоторые стихи – почти дословно! – не без гордости за свой переводческий труд сообщил я.
– Ну и напрасно! Надо было переводить на английский как можно ближе к тексту и не в рифму. У них рифма – это отстой. Они рифмуют только песенные тексты. А вся серьёзная поэзия в Америке – нерифмованная.

То же самое мне говорили американцы, но уже после того, как я завершил свою работу – видимо, чтобы меня не обидеть. Но я схитрил. Я перевёл на английский и свои верлибры. Просто потому, что верлибр переводить намного проще. Именно верлибры имели наибольший успех на моих творческих вечерах. Особенно умиляла американцев история про незнайку:

Удивляются, что незнайка был поэтом.
Ничего удивительного. Всё зная, трудно быть поэтом.
Удивляются, что незнайка был композитором.
Ничего удивительного. Всё зная, трудно быть композитором.
Удивляются, что незнайка не был пророком.
Ничего удивительного. Ничего не зная, трудно быть пророком.

В то же время, переводы рифмованной поэзии потребовали от меня такой концентрации сил, умения и энергии, что мне захотелось защитить своё детище в разговоре с Андреем Вознесенским. Я попытался было возразить ему, что, действительно, его стихи, основанные на густой метафоричности, мало что теряют от нерифмованного перевода, но как быть со стихами, чья сильная сторона – музыкальность речи? Впрочем, Андрей Андреевич был настолько непоколебимо уверен в своей правоте, что серьёзно спорить с ним мне не захотелось. Слывший авангардистом Вознесенский ни за какие коврижки не хотел превращаться в «отстой», пусть даже в экспортном варианте. Очевидно было, что русскую поэзию можно классифицировать именно по её «реакции на переводимость». Есть поэзия как феномен языка. И есть поэзия как феномен нестандартного мышления, нешаблонного, нетривиального видения. Расстались мы в тот день с Андреем по-дружески. Но каждый остался «при своих». На следующий день мой друг, афганец Ковалёв, который, кстати, был за рулём машины, возившей Вознесенского, Зою и меня по городу, с блеском исполнил песню на стихи Андрея на митинге у ещё не расстрелянного псевдопатриотами Белого Дома.



Часть 3-я и последняя. НА ДВА ГОЛОСА

Поэт в России постоянно находится под прицелом различных суждений о нём и толкований… Многое болтают почём зря, знаю на собственном опыте. Это даже не зависть. Это многоликая месть мира за то, что ты долгое время находился на его вершинах. После десятилетий оглушительной славы Андрей Вознесенский вдруг оказался в полузабвении, чему изрядно поспособствовали болезнь и потеря голоса. Вместе с тем, есть много пишущих людей, которые считают Андрея Вознесенского своим учителем и относятся к нему с трепетом и пиететом. Достаточно назвать Константина Кедрова и Сергея Сутулова-Катеринича.

Существуют странные «откаты» времени, когда поэта начинают отвергать просто за то, что ему долгое время фантастически везло. Думаю, что сочувствие пишущей братии Андрею Вознесенскому в момент, когда он потерял голос, могло бы быть большим. Если бы не его прежняя оглушительная слава, которой продолжали завидовать. В том числе и – подсознательно – те современники поэта, которым она помешала прозвучать в полный голос, поскольку эстрадники шестидесятых «заглушили» всех и вся, в том числе и собственную «тихую» лирику.

ПЕСНЯ АКЫНА

Ни славы, и ни коровы,
ни шаткой короны земной –
пошли мне, Господь, второго, –
чтоб вытянул петь со мной!

Прошу не любви ворованной,
не милостей на денёк –
пошли мне, Господь, второго, –
чтоб не был так одинок.

Чтоб было с кем пасоваться,
аукаться через степь,
для сердца, не для оваций,
на два голоса спеть!

Чтоб кто–нибудь меня понял,
не часто, ну, хоть разок.
Из раненых губ моих поднял
царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,
забыв, что мы сила вдвоём,
меня, побледнев от соперничества,
прирежет за общим столом.

Прости ему. Пусть до гроба
одиночеством окружён.
Пошли ему, Бог, второго –
такого, как я и он.

Не могу не отдать должного Андрею Вознесенскому. Эта его «песня» царапает меня по-прежнему, хотя столько раз уже звучала и в исполнении автора, и в исполнении Высоцкого. Меня не покидает ощущение: что-то в этом произведении мы недослушали и недопоняли. Вроде бы всё понятно. Незыблемость преемственности. Соперничество как содружество. Но вот это «прирежет за общим столом» явно выбивается из ряда образов и ассоциаций. Как прирежет? За что? Зачем? Первая мысль была такая: «прирежет» – метафора. Смысл – перепоёт друга, заткнёт его за пояс. Но потом понимаешь, что всё всерьёз – из двух певцов в живых остаётся один. Тогда почему «за общим столом», а не, скажем, в какой-нибудь тёмной подворотне? И что – все остальные тихо сидели и наблюдали, как один человек режет другого? И никто не вступился, не позвал милицию? Вопросы, вопросы… И почему в итоге убийца не в тюрьме, а «одиночеством окружён». А убитый не только заранее его прощает, но и желает ему ещё одного друга – такого же, каким был он сам! Что же это такое? Я не уверен, что на подобное всепрощение (если, конечно всё было всерьёз) пошёл бы сам Иисус Христос. В общем, концовка стихотворения явно на грани фола. Даже удивительно, что советская цензура пропустила такое и не вырезала у поэта столь «кровожадную» концовку стихотворения. Андрей Вознесенский настойчивостью своей словно бы «выторговал» себе право на крамолу, и это в моих глазах – скорее достоинство, нежели недостаток. Мы видим: советская система кому-то позволяла почти всё, даже «Аллилуйю любви», а кого-то гноила в тюрьме за гораздо меньшие прегрешения. Но сейчас всё это – уже история. Меня же интересует, в первую очередь, живучесть и выживаемость стихотворений, написанных в другие эпохи. И не только это. Однажды я попробовал написать женский вариант «Песни акына» и, таким образом, спеть-таки с Вознесенским на два голоса. Вместо «погибшего» партнёра. Мне показалось это интересной идеей.

РАВНАЯ

Всем ищущим философский камень из души и плоти посвящаю. А.К.

«Пошли мне, Господь, второго»
Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ.

Тайною мира раненный,
В сердце пряду мечты.
Господи, дай мне равную –
Если всесилен Ты!
Ту, что сыскать непросто мне,
Одолевая тьму...
Брошенным в море островом
Зябко жить одному!

Пусть на картину женщина,
Ляжет, как светотень.
И, красотой очерчена,
Ночь превратит мне в день;
Ласковая и славная,
Света в очах не счесть.
Боже, пошли мне равную, –
Если такая есть.

Боже, пошли мне нежную,
Словно Твоя рука;
Чистую – или грешную,
Лишь бы была тонка
Станом, умом и тайною –
Мыслями о былом.
Боже, пошли мне равную
В мой опустелый дом.

Снова не фарт мне с крыльями,
И стопорит предел.
Но красоту открыл бы я,
С женщиной – полетел!
С неба осыпан манною,
Тихо шепчу в веках:
«Боже, пошли мне равную:
Таинство – добрый знак».

Я написал на эти стихи музыку и заказал аранжировку. Но и этого мне показалось мало. Видимо, творческое «соперничество», о котором говорил Андрей Вознесенский, разогрело меня не на шутку. Я написал ещё постскриптум.

P.S.
И глубиной мгновенною
Свяжет нас крепко нить.
Огненную Вселенную
Станем мы с ней творить.
Если, не поняв главного,
Сглазит она меня,
Боже, пошли ей равного –
Друга, каким был я.

Вот такая история.
портрет

Портреты поэтов. Дана Курская

Дана Курская - удивительный феномен сочетания ранимости Есенина и работоспособности Брюсова. То. что раньше казалось несочетаемым - богемная жизнь и руководство литературными проектами - парадоксально соединилось в Дане самым естественным образом. Ничто не существует за счёт другого и ничто не страдает - ни творчество, ни работа. и есть ощущение, что Дана и там, и там может ещё добавить.

НАЕДИНЕ СО ВСЕМИ, или БЕДОВОЕ СЧАСТЬЕ ДАНЫ КУРСКОЙ

Дана Курская, Дача показаний. М., «Новое время», 2018

В стихотворениях Даны много реальной, непридуманной жизни, неформального общения молодых людей. Все нынешние волшебники – «родом из Канзаса». И тоже занесены в столичный изумрудный город «ураганом в домике». Название книги экранирует интересными смыслами. Стихи – это «дача показаний» Всевышнему и читателям. В то же время действие часто происходит на вполне реальной и осязаемой даче, которую гостям «показывают». А ещё герои показывают друг другу себя. Есть сейчас такой тренд – авторам книг не хочется называть их «красиво». Красивости стали непоэтичными. А в «непоэтичности», наоборот, открылась новая поэзия. Вот, например, держу я в руках «Спецхран» Андрея Грицмана. Ещё недавно за такое название поэта могли, как минимум, высмеять. А теперь – пожалуйста, это даже не эпатаж. То же самое – «Дача показаний». Мы уже воспринимаем подобные названия как должное. Стихи Даны одновременно и камерны, и распахнуты навстречу читателю. На страницах книги она живёт «наедине со всеми». Целомудренность поэтической исповеди достигается простым несообщением деталей.

Я уже был немного знаком со стихотворениями Даны, которые вошли в новую книгу. Например, по публикациям в «45-й параллели», где я некоторое время работал выпускающим редактором. Если перефразировать Ахматову, стихи Даны Курской растут «из самого простого». Простое на поверку оказывается сложным, и Курская мастерски вскрывает чуть затаившуюся сложность неожиданной модуляцией смыслов. В реальной жизни присутствует многое от мыльных опер и сентиментальных сериалов. Жизнь словно бы «подражает» киношным сюжетам. Трагедия на фоне балагана, трагедия как карнавал, настоящее на фоне попсового – такие коллизии часто можно встретить в стихотворениях Даны Курской. Однажды и я запал на эту «вибрацию».

Бывальщина

Тили тили трали вали
Мы сюжет вам откопали
Поиграл пацан в качели
И его не откачали
Плачет баба вся в печали
И задержка две недели

ламца дрица гоп цаца
как рожать от мертвеца

Ах ты мой придурок милый
Ты не знал, что станешь папой
переехал жить в могилу
над тобой стоят с лопатой
вот допился шалопай
землю в яму
за-сы-пай

Баба всё ревёт и плачет
Как одной решить задачу
Ночью снится женишок
А на шее ремешок
И она совсем не рада
Что он в гости к ней зашёл
Поцелуев влажный шёлк
но мерещится ограда
Не летай куда не надо
Будет спаться хорошо

Баба всё шипит в пространство
Хватит там гонять балду
ты не спрячешься в аду
я тебя и там найду
за такое окаянство
я сама к тебе приду

вот такая кинолента
за посмертные аферы
за прекрасные моменты
ты мне должен алименты
хоть и смылся в стратосферу

ламца дрица гоп цаца
мы хотим обнять отца

ну а если не смогу
если мне не хватит сил
то пожалуй к четвергу
до тебя дойдёт наш сын

приняла решение – вот
и баюкает живот
баю баю мальчик пай
завтра к папе
за-сы-пай

Удивительные стихи, основанные на народных частушках, с привкусом трагикомедии. Бедная женщина, оставшись без мужчины, с ещё не рождённым ребёнком, делает аборт. Трагическая, но увы, банальная ситуация. Дана Курская – смелый поэт. Она не боится поднимать «маргинальные» темы. Темы, которые – в темя! Но ещё больше меня впечатляет проявленное здесь Даной писательское мастерство. Стёб и трагедия сшиты тонкой невидимой нитью. Ни одного лишнего слова. Даже эти «попсовые» присказки-мотивчики отменно работают, подчёркивая абсурдность нашей жизни. Симпатические чернила, которыми пишет поэт, то исчезают, то опять проявляются в пространстве. Кроме частушек, я расслышал в стихотворении «Бывальщина» и отголоски знаменитой сказки Леонида Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Но не факт, что Дана сознательно закладывала это в свои стихи. «Во мне, а не в писаниях Монтеня находится всё то, что я у него вычитываю».

Дана Курская – из тех, кто всегда готов впустить в своё сердце беду. Это придаёт её жизни и поступкам особую человечность. Стихи ведь – продолжение человека. «Если носишь эпоху внутри без спросу – приготовься, что вечность тебя слизнёт». Дана, как мне кажется – человек немного авантюрный. Одновременно «от мира» и «не от мира сего». Склонность к авантюризму, а также особая чувствительность, и питают её лирику. При этом она – человек очень открытый. Наверное, о некоторых вещах, о которых пишет Курская, можно было бы и не откровенничать. Но Дане внутренне комфортно жить «на виду». А, может быть, и не комфортно, да иначе она не может. Каждый ведёт себя так, как подсказывает ему характер, «даймон» человека. Такова у Даны «данность». Только чистые помыслами люди могут позволить себе быть максимально открытыми. При этом –высока незащищённость, и порой страшно за человека. Именно открытость способна накликать беду. И беда, о которой рассказывают стихи Даны Курской, – не случайность, а выпестованная характером и поступками закономерность. «Я несла свою беду…» – пел от женского имени Высоцкий.

Каждый день балансируя как на льду
Привыкая быть у всех на виду
Задыхаясь словно в расстрельном ряду
Человек находит себе беду

Человек пускает в себя беду
Человек готовит беде еду
Человек заботится о беде
Чтоб ей было удобно в его среде

Человек глядит той беде в глаза
Будто хочет истину ей сказать
Человек за ушком ей чешет – глядь
А беда свернулась клубочком спать

Потекла у них жизнь что твоя вода
Дни спешат как быстрые поезда
А случись какая-нибудь ерунда
Человек смеётся – мол, не беда

По утрам он выгуливает беду
А другие к собственному стыду
Говорят – бедовый он человек
Человек с бедою глядят на снег

Дана преодолевает свою личную беду чуткостью к чужой, посторонней. И своя, в сравнении с чужой, уже не кажется тяжёлой и бесповоротной. Чужого горя не бывает. И клин клином вышибает, поскольку одним миром мазаны.

В некоторых своих стихотворениях Дана Курская словно бы продолжает «эстетику смерти». Смерть, в этой трактовке – это своеобразный «гамбургский счёт», по которому оцениваются поступки и мысли поэтов. Это зеркало, которое вечно смотрится в тебя, по мере того, как ты заглядываешься в синюю Бездну. «И губы бездны бездны губы ищут», – пишет Дана. Любовь и смерть – такие темы, где уже столько сказано предшественниками, что необходима, как минимум, новая подача. И Дана Курская хорошо «подаёт» свои угловые, штрафные и прочие смертельные и зубодробительные удары. Мертвецы гуляют по Ваганьковскому кладбищу в «свободное от работы» время. То есть тогда, когда к ним не приходят с цветами посетители. Встают из своих могил Сергей Бодров, Роман Файзуллин, Влад Листьев и беседуют с Даной. Или – это она с ними беседует. Но кто с кем, уже не важно.

Пусть искренни строчки,
Волшебна их вязь,
Бог требует точки,
Чтоб жизнь удалась.
(это уже мои стихи)

А вот какое я нашёл у Даны необычное военное стихотворение:

Сергею Арутюнову

вот они – просторы западни
комполка сказал, что мы одни
мы вдвоём за этот мир в ответе
за обшивкой мрачные огни
лучше сразу голову пригни
там на небе всё равно заметят

брызнуло живым по сапогу
мы не уподобимся врагу
мы не этим утоляем жажду
но о нашей тайне нигугу
сколько красных капель на снегу
я б о них поплакала
о каждой

«Новаторство» (новотворство?) Даны Курской здесь проявляется, на мой взгляд. вот в чём. Она сумела стереть грани между участником боевых действий и сторонним наблюдателем (может быть, возлюбленной одного из героев). Повествование пульсирует по сердечным жилам – туда, на войну, и обратно. Героиня – через толщу пространства – словно бы оказывается на месте событий. И «вдвоём» – превращается во «втроём». Гуща событий – она везде, куда проникает сердце.

Дана, как и многие современные поэты – «собиратель редкостей», антиквар языка. Вот, например, «альменда» у Ирины Евсы, вот – «астильбоидес» у Дианы Рыжаковой… Редкое, неизвестное, то, что раньше попадало в виде вопросов телезрителей в передачу «Что? Где? Когда?», теперь переполняет строки «продвинутых» поэтов. Сноски теперь можно и не делать – интернет мгновенно сообщает нам значение того или иного редко употребляемого слова. Вот и Дана Курская побаловала нас «пряностями». «Фике» (отроческое имя Екатерины Великой), «меланоцет Джонсона» – всё это расширяет наш кругозор. А я уж, грешным делом, подумал было, что «Фике» – это написанное с опечаткой название маятника.

Дана Курская – прекрасный организатор. В соотнесении стихийного и упорядоченного она, на мой взгляд, стремится достигнуть душевного равновесия, баланса, паритета – насколько это вообще возможно. У многих зреет в душе благодарность этой замечательной молодой женщине – за то, что она не побоялась взвалить на себя ношу культуртрегерства и несёт её гордо, трудоголически, с достоинством. Но это не заслоняет от нас её стихи.

http://журнальныймир.рф/content/naedine-so-vsemi-ili-bedovoe-schaste-dany-kurskoy
портрет

ГЕНЕЗИС ТВОРЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ МАРГАРИТЫ АЛЬ

Маргарита Аль – из числа тех поэтов, которые приходят в литературу со своим оригинальным творческим лицом. Она хорошо мыслит абстрактными категориями, что редко получается у женщин. Это хорошо видно в её программном стихотворении «Ищи»:

невидимое станет видимым
видимое станет невидимым
отсутствие памяти у видимого о невидимом
и у невидимого о видимом –
есть высшее проявление гуманности

ищи
ищи ищи ищи ищи ищи ищи ищи ищи
ищу ищу ищу ищу ищу ищу ищу ищу
ещё ищи ещё ищи ещё ищи ещё ищи
ещё ищу ещё ищу ещё ищу ещё ищу
ищи ищу ищи ищу ищи ищу ищи ищу
еще ищи ещё ищу ещё ищу ещё ищи
ищи

невидимое станет видимым
видимое станет невидимым
отсутствие памяти у видимого о невидимом
и у невидимого о видимом
есть
есть высшее
есть высшее проявление
есть высшее проявление гуманности

Мы видим, что Маргарита Аль ворочает огромными смысловыми глыбами, где метафизика пытается найти общий язык с философией действия. Заметим в скобках, что поэт не только призывает к действию, но и личным примером культуртрегера показывает другим людям, что такое настоящая жизнь. «Если хочешь жить для себя, живи для других», – говорил римский философ Сенека. Трудно даже сосчитать всех творческих людей, которых Маргарита Аль вовлекла в водоворот фестиваля фестивалей «ЛИФфт» и Ассамблеи народов Евразии». Но вернёмся к её стихам. Это «монументализм» – есть такой жанр у художников, когда они пишут картины огромного размера или же расписывают стены. Видимый и невидимый мир словно бы защищаются у Маргариты друг от друга, пометив неприкосновенность собственных территорий. По форме стихотворение «Ищи» написано в неоавангардной форме ритмически органихованных верлибров. Порой одна фраза «дробится» на свои составляющие и нарастает, разворачиваясь в пространстве:

есть
есть высшее
есть высшее проявление
есть высшее проявление гуманности

А вот – более ранняя редакция этого стихотворения, опубликованная в журнале «Дети Ра» № 10 (60), 2009. http://www.zh-zal.ru/ra/2009/10/al12.html

ИЕШУА

Невидимое стало видимым
Видимое стало невидимым
Отсутствие памяти у видимого о невидимом
и у невидимого о видимом –
есть высшее проявление гуманности:
несовершенного к совершенному
совершенного к несовершенному
временного к вечному
вечного ко временному
пространства к бесконечному
бесконечного к пространству
слова к мысли мысли к слову

Мы видим, что стихотворение подверглось радикальной авторской доработке.

Думаю, что название этому стихотворению вообще не нужно. Любое название сужает широту и глубину смысла. Но вот в чём закавыка: по названию читатели могут дать понять своему собеседнику, о каком именно стихотворении данного автора, собственно, идёт речь. И в этом плане, наверное, название «Ищи» – наименьшее из зол. Оно словно бы намекает нам на приоритетность действия над наблюдением в поэтике Маргариты Аль. Хотя при этом невольно «потерялся» сам Христос (Иешуа).

По сравнению с ранней версией, в более поздней изменилась форма глагола «стать». Прошедшее время стало будущим. Это делает авторскую исповедь и констатацию факта неким пророчеством, обращенным в будущее. Предвиденьем того, что предстоит. Мостиком между тонким и «толстым» миром. Это переводит стихи в область духа, в разряд вестничества. Маргарита решительно убрала те строки, которые словно бы «расшифровывали» её послание. Действительно, зачем разжёвывать читателю то, о чём он сам способен догадаться?

Однако утраченное название «Иешуа» недвусмысленно намекает нам, что стихотворение «Ищи» может быть оригинальной формой прочтения гениального романа Булгакова. И сама Маргарита Аль, по сходству имён с главной героиней романа, словно бы становится участником этого действа, пронизанного нитью времён. Она словно бы внедряет себя на страницы знаменитого многомерного романа. Она – одновременно и Маргарита, и Мастер. Мастер – это тот, кто понимает. Чисто литературное мастерство при этом – второстепенно.

О чём же вещает нам Маргарита Аль? Что такое «высшее проявление гуманности»? Это удивительная, парадоксальная мысль! Видимое, то есть наш с вами трёхмерный мир, мало осведомлено о тонком мире, существующим параллельно с нашим. И слава Богу! Герой Булгакова поэт Иван Бездомный от такого знания свихнулся – и, как следствие, попал в психушку. Государственные институты разных стран тщательно оберегают головы своих сограждан от попадания туда частичек иных миров. Поэтому «гуманность», по Маргарите Аль, заключается в незнании и неведении, в философской и эзотерической девственности.

Однако «видимость», «невидимость» и «гуманность» можно понимать и в другом смысле. Забудем о тонком мире. Допустим, что существует только наш с вами «толстый» мир, разворачивающийся во времени. Древний грек ничего не знает о мегаполисах 21 века. И это гуманно. Но какие-то вещи из будущего, о которых догадывались разве что пророки, рано или поздно просачиваются в действительность. «Невидимое» мира – это третья сторона медали. Она до поры до времени словно бы находится в засаде. В тени аверса и реверса. Покуда не пробьёт её час. И тогда третья сторона медали выйдет из засады и будет помазана на царствование. Невидимое станет видимым. Надо сказать, что учение о видимом и невидимом – это универсальное знание, которое присутствует во всех без исключения духовных практиках и религиях. Маргарита Аль в своём стихотворении одновременно пророчествует и призывает к действию. Ищи! Ещё ищи!

Но вот вам ещё один парадокс: знающий не ищет, потому что уже знает. Знает мгновенно, моментально – как только об этом подумает. Поэтому призыв «ищи» актуален разве что для тех, кто не знает. Но можно ведь искать не знание. У Маргариты речь идёт об «отсутствии памяти». Память у человека приходит и уходит. И вот эта память, временами активируемая человечеством, а временами – впадающая в ступор, падающая в колодец забвения, и есть то главное, что вынес я из новаторского стихотворения Маргариты Аль.

Маргарита творчески работает со своими стихами, используя опыт многократного проговаривания текстов с эстрады. Казалось бы, перфоманс – совершенно другой жанр. Философия требует тишины и внутреннего покоя. Перфоманс – экзальтированной экспансивности звука, экстровертности, выплёскивания энергий. Но, когда читаешь свои стихи, невольно слышишь себя со стороны. У Маргариты Аль – хороший поэтический слух. Она сумела отсечь всё лишнее из первоначальной мраморной глыбы. Гармония, согласно Гераклиту, часто возникает из противоположностей.
портрет

ЧЕСТОЛЮБИВАЯ МОЛИТВА АННЫ ГЕДЫМИН

Анна Гедымин, При свете ночи. Стихи и баллады. М., Время, 2019

«При свете ночи» – книга переболевшей боли, которая ощущается читателями как благодать. Поэзия – всегда больше дар души, нежели совокупность озарённых строк. Анна Гедымин – натура нежная и чуткая. Она – поэт-романтик, человек мыслящий и ранимый, и, вместе с тем, обладающий широким кругозором. Человек, способный критически посмотреть на себя со стороны. В стихах Анны много тонких наблюдений.

– Ты знаешь, что такое свет? –
Спросил меня слепой сосед. –
Он, как далекий тёплый звук,
Прокалывает тьму вокруг
Навеки, на мгновенье... Нет,
Не знаешь ты, что значит свет!..

А снег идёт, идёт, идёт,
Проходит день, проходит год...
Слепой сосед, не можешь ты
Увидеть в инее кусты,
И странный улицы виток,
И ржавый на двери замок...
В пустые окна бьет зима...
Не знаешь ты, что значит тьма!..

Мы жалеем человека за то, что он лишён чего-то хорошего, важного. Но выясняется, что одновременно он лишён и чего-то плохого. Уравновешивает ли одно другое? Мы, у которых есть всё, настолько привыкли к этому, что разучились ценить. Поэтому, что такое свет, не знают – каждый по-разному – как слепой, так и зрячий. Глубокое наблюдение! У Анны в стихах – счастливый симбиоз выдержанности, интеллигентности и градусности, накала переживаний. Огонь идёт к читателям словно бы изнутри, не оставляя ожогов. Гедымин много пишет о любви – нежной, настоящей, порой «запретной».

Я жену твою не обижу,
Как бывало в прошлом году, –
Даже в снах тебя не увижу!
Даже близко не подойду!

Мне, змеюге, вырвали жало,
Кровь моя обратилась в лёд.
Что ж глядишь на меня так жадно
Все мечты свои напролёт?..

Страсть словно бы «смиряется» под напором этики. А бывает и так: общечеловеческое – поднимается над женским соперничеством:

Враждебная, с чёлкою чёрной
И взором – острее огня,
Считайте себя отомщённой:
Он больше не любит меня.

Он – где-то, он – птица на ветке,
Его не удержишь в руках.
Уж месяц, как смолкли соседки
Про губы мои в синяках.

Я знаю, бестактно... Но Вы же
Прошли до меня этот путь...
Как жить? Научите. Как выжить! –
Когда ничего не вернуть...

Прекрасное стихотворение! И составная звучная рифма «Вы же – выжить» придаёт ещё большою выразительность этому краткому запоминающемуся произведению. У Анны рифмы на уровне лучших образцов русской поэзии: «Жало – жадно, иссякаем – за Каем, внимательно – матерью». Звук строится и на рифме тоже. Когда много жизни прожито в любви, успеваешь побыть и «палачом», и «жертвой». Тебе словно бы возвращается чужая вина, и теперь «виноват» уже ты. Отчаянно спорят между собой этика и любовь. Этика и эстетика. И побеждают в человеке – попеременно. Лирика Анны Гедымин, о чём бы она ни писала, носит интеллектуальный характер. Словно бы за кулисами пообщались между собой Пушкин и Бродский. В книге «При свете ночи» собраны как новые стихи Гедымин, так и уже хорошо известные. Среди уже знакомых я бы выделил «Честолюбивую молитву». Здесь автору удалось прочувствовать странные взаимоотношения между жизнью творца и моментом творения.

Честолюбивая молитва

Музыка! Ты пришла, наконец…
Листва шелестит, маня…
Кончено, теперь я тоже – творец.
Боже, прости меня!

И наплевать, что, злой, как оса,
И от власти хмельной,
Ангел возмездья уж полчаса
Носится надо мной.

Милый, придётся чуть обождать,
Постой дудеть на трубе,
Пока не кончится благодать –
Я не дамся тебе.

Ваш Главный слепил меня из интриг,
Швырял из блеска во тьму,
Но вот за этот звучащий миг
Я всё прощаю Ему.

И пусть перелесок уже в огне
И пёстр от змеиных лент,
Пойми: если что-то зачтётся мне,
Так этот самый момент!

Не то что звезда, а метеорит
Сверкнул на исходе дня…
И, может, ваш Главный чуть пожурит,
Но все ж – помилует мя.

Стихотворение соткано из тончайших переживаний. Вот героиню посетило вдохновение, и вся она – в его власти. Невольно извиняется перед Господом за то, что «тоже творец». И здесь Анна непостижимым образом проникает в одинокое пространство между мирами. Между «кончено» и «пока не кончится». Между результатом и процессом. Когда приходит музыка, уже нельзя отлучиться по пустякам и выйти из игры. Зачарованность мелодией властно приковывает тебя к предмету речи. Но, вместе с тем, ты словно бы находишься под воздействием чужих чар, и творишь своё волшебство совместно с промыслом высших сил. И никто – даже муж или возлюбленный – не смеет оторвать тебя от этого потока. И звучит нешаблонная мысль у Анны: она не слишком довольна тем, какие качества заложил в неё Создатель. Но в процессе творчества она испытывает такое, ни с чем не сравнимое, блаженство, что готова простить Ему всё за эти минуты высшего счастья. И самое удивительное в этом стихотворении – перенесение рассказа о внезапно нахлынувшем вдохновении в область метафизики. За своё творчество человеку обязательно приходится чем-то платить.

В стихах Анны есть тонкое наблюдение о том, что с годами у женщины становится больше подруг. Уходит соревновательность в красоте, больше свойственная молодости. Вся эта книга – тайно – посвящена Анной памяти своей мамы. Эта тема неопознанной фугой, связующей нитью проходит через всю книгу. У поэта есть несравненное чувство меры: ничего слишком! Поэтому нежность к маме входит к нам аккуратно, на цыпочках, чтобы «не наследить». Но она есть. Она присутствует повсеместно. «При свете ночи» – это авторское избранное поэта-полуночника. Книга невероятно разнообразна. Она демонстрирует нам Анну как человека, беспокоящегося о многом: не только о личном, но и о судьбах мира, который будет после нас. И всё пронизано любовью большой души поэта, нашего с вами современника.

Когда наступит срок
последней строчки, точки,
Когда не станет дел,
сводящихся к рублю,
Всего на миг один
я попрошу отсрочки,
Чтоб жизни прошептать
последнее «люблю».

"Южное Сияние", №2(30) за 2019 год.
портрет

Татьяна Данильянц, «Красный шум» М.: ОГИ, 2012

Татьяна Данильянц, «Красный шум»
М.: ОГИ, 2012

«Красный шум». Есть что-то скрябинское в названии книги Татьяны Данильянц. Любая поэтическая работа, независимо от жанра, зависит от тонкости настройки души. У Татьяны очень интересные, ни на кого не похожие сочинения. Она просит рецензентов, чтобы они прекратили называть ее «верлибристом». Так бывает в жизни творческого человека: устоишься в каком-нибудь качестве, вот в нем тебя и помнят. Потом, сколько ни меняйся, никто этого не замечает, старательно эксплуатируя прежний, приклеившийся намертво ярлык. Мне это хорошо знакомо. Попытаемся обнаружить в книге Татьяны Данильянц свойства ее нового мышления. «Красный шум», по версии автора — это приливы и отливы крови, которая пульсирует в организме человека. И в его душе. Прилив крови помогает мыслителю и поэту увидеть мир по-новому. Это — драйв, это — прозрение. Здесь Татьяна Даньльянц солидарна с древнегреческим философом Эмпедоклом из Аграганта.

Сердце питается кровью, прибоем ее и отбоем,
В нем же находится то, что у нас называется мыслью —
Мысль человека есть кровь, что сердце вокруг омывает.

Татьяна Данильянц издает свои книги не часто. Это ее позиция: писать о том, что для нее действительно важно. Кроме того, она профессионально путешествует между кинорежиссурой, фотографией, скульптурой и поэзией. Тем ценнее для нас ее строки.

Поэт — памятник человечеству!
Человеку…
Человечности.

Пафос в стихах Т. Д. преходящ. Чаще всего это просто сильная эмоция с положительным зарядом.

Let’s escape

Андрею

Вот так и проходит
ядрёная громкая жизнь:
вскриками,
всплескиваниями,
заламыванием рук…
Пафос, словом.
………………………….…
И нарекут тебя:
культура…
………………………….…
………………………….…
Зачем?
………………………….…
Ничего не хотеть,
никого не быть должником.
Смотреть мимо…
Смотреть мимо…
Смотреть мимо
………………………….…
(…ГЛАЗ МИМО).
……………..
Mimmo Calogero
Mimmo Calatrava
Mimmo lo Giodice
Momento Mimmo!
……………………….…
Посмотри в сердце:
Там, в самой его глубине
Вызревает огонь…
Смысла?
Смелости?
Силы?
Страданья?
События?
……………………….…
Не имеет значенья.
……………………….…
Важно:
Смотреть в сердцевину
cмотреть неотрывно
смотреть неотрывно
Огня,
Как вызревает
Сердце,
готовое
стать:
Цветом Отцом
Бабочкой Матерью
……………………….…
Силой.

Это очень интересное стихотворение, медитативное, со вкраплениями русско-итальянской билингвы, часто изобретенными словосочетаниями…«Memento mimmo» — мгновенно ребенок! Стихия итальянского языка подхватывает стихию русского. Медитация «перебивает» речь, из-за чего (смотреть неотрывно огня) нарушается согласование слов. И только вернувшись назад, двумя строчками выше, понимаешь, что нужно читать «смотреть в сердцевину огня». Необычный поэт! У Кузмина была «прекрасная ясность», у Татьяны Данильянц — «чистота в чистоте». Жизнь и творчество для Татьяны Данильянц равнозначны и ценны во взаимодействии. Большие тексты автора мыслятся как часть перформанса. Татьяна давно облюбовала себе Венецию, и карнавальное шествие ее стихов завораживает постоянной сменой темпоритма жизни.

Что может быть лучше:
Чистое счастье-платье,
Выложенное на постель утром!

«Говорит и показывает душа» — так называется один из разделов книги. Такая «трансильвания» души свойственна чистым и чутким людям: иные испугаются говорить из глубины души, станут играть с читателем в прятки. Татьяна Данильянц — человек с биографией, хотя каких-то видимых со стороны катаклизмов в ее жизни не происходит. Она училась у режиссеров Анджея Вайды, Бориса Юхананова. Она постоянно задает себе вопрос: «Как жить рядом с собой?» — и, кажется, находится в постоянном процессе поиска ответа…
Вот она — действительно очищает мир, эколог слова. Она порой пишет, как древние философы-досократики, когда философия еще была одновременно и поэзией. «Отшелушивая смыслы».
Очень интересны одностишия Татьяны Данильянц. Циклы «На бегу», «Тишайшее». Словно «Мимолетное» Розанова, они являют собой мгновенные отклики души.
Перформансы, видеопоэзия, сжатые киносценарии — все это пульсирует у Татьяны Данильянц новой жизнью, трепетом бытия. Самообновлением.
портрет

ПРАВДИВЫЙ И СВОБОДНЫЙ ПТИЧИЙ ЯЗЫК. О КНИГЕ ЛАДЫ МИЛЛЕР

Лада Миллер, В переводе с птичьего. М., Время, Поэтическая библиотека, 2018

Любовная лирика – то, что всегда востребовано временем. Казалось бы, столько уже написано на темы любви! Но возникает парадокс: современный читатель почему-то хочет слышать стихи, написанные именно сегодня. Что-то неуловимо меняется со временем: роль женщин, роль мужчин, способ выражения самих чувств. И потому «я помню чудное мгновенье» или «шепот, робкое дыханье, трели соловья» сегодня уже выражают наши чувства не совсем точно. Хотя это шедевры и «литературные памятники». Об этом я размышлял, читая книгу Лады Миллер «В переводе с птичьего». Уже в самом заглавии книги Лады есть замечательная догадка: стихи – это всегда «переводы», даже когда мы пишем на родном языке. «Птичий – это женский», – говорит автор книги, Лада Миллер. И добавляет: «Из мужчин птичий язык понимают только те, кто живёт в счастливом браке». Духовное различие между полами глубже, нежели чисто гендерное. Женщины мыслят немного по-другому, и именно в любовной лирике эти различия наиболее заметны. Вплоть до того, что даже гениальные женские стихи о любви могут показаться мужской аудитории не столь интересными. И наоборот.

Жизнь кончается больно и быстро.

Не хватай, не целуй, погоди.

Я наткнусь на тебя, как на выстрел,

Как на крик в говорящей груди.


Изо всей своей силы и грусти

Тянешь к сердцу, торопишься – Эй!

Пузырящийся воздух невкусен,

Да и нет в пустоте пузырей.

Collapse )
портрет

«НЕ ВЫХОДИТЬ ИЗ ЮНОСТОЯНИЯ». О ПОЭЗИИ СТЕФАНИИ ДАНИЛОВОЙ

В поэзии, как и в других искусствах, очень важно, чтобы тебя ни с кем не путали. И надо сказать, родители Стефании Даниловой, ещё не зная, кем она вырастет, постарались дать ребёнку нестандартное имя. Стефания – это так же свежо, как Мэрилин или, скажем, Земфира. Сразу понятно, о ком идёт речь. Стихи Стефании всегда искренни: я вычитываю в её стихах человека – стихийного, живого, со всеми причудами, достоинствами и недостатками. «Сейчас меня ведёт строка, далеко ведёт. И страшно, куда», – признаётся Стефания. Стихи и жизнь у Даниловой образуют своего рода двухголосую фугу: стихи подгоняют жизнь, жизнь вдохновляет стихи. Если мы пристальнее всмотримся в стихи Даниловой, мы поймём, что она пишет по тому же принципу, что и ранний Евтушенко: тот же рассказ на правах доверительности, иногда заканчивающийся хлёстким афоризмом. Хочется выговориться сполна, поэтому у Стефании мало коротких стихов. Недосказанность – поприще зрелых. Данилова часто пишет от мужского имени, и то, что многим представляется некой вычурностью, резонирует во мне как гибкость сущности поэта, грация совмещённого «инь» и «ян». Девушка хочет знать, что и как думает её возлюбленный, и потому естественным образом мысленно в него перевоплощается.

Collapse )
портрет

Легенды Стейнвея. Владимир Горовиц


пианист Владимир Горовиц

Есть титаническая мощь в пальцах этого гения, чуткость, тонкость, особое понимание музыки. Возникает ощущение, что подобного волшебства нет в партитуре, что Горовиц сам это прочувствовал и демонстрирует. Он «ловит» свой энергетический максимум, который не зависел у него от возраста. Облик Горовица всегда элегантен, начиная с внешнего вида и заканчивая его посадкой за инструментом. В 1986 году, когда он решил возобновить свою карьеру концертами в Советском Союзе, я был о нём, невзирая на железный занавес, очень наслышан. Я, студент второго курса Литинститута им.Горького, горел желанием попасть на его единственный концерт в Москве. В тот день, 20-го апреля, я подъехал к зданию московской консерватории за час до начала концерта, искренне надеясь стать обладателем «лишнего» билетика. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что к тому времени… концерт Горовица уже закончился! Дело в том, что маэстро имел обыкновение всегда начинать свои выступления в четыре часа. Именно в это время пианист чувствовал себя бодрым, полным сил и энергии. И он мог себе позволить диктовать концертным залам свои условия. Как жаль, что я узнал об этом слишком поздно! Но у меня всё равно осталось ощущение, что я в этот день незримо поприсутствовал-таки в зрительном зале.

Виртуозность исполнения фортепианных пьес базируется на тончайшей координированности движений пальцев и кистей рук пианиста. Исполнитель может хромать, ходить с палочкой или даже передвигаться в инвалидной коляске. Но верхняя часть его тела должна при этом пребывать в чрезвычайной гармонии: она тоже является своего рода музыкальным инструментом! В начале 80-х годов Горовиц стал принимать какие-то лекарства-антидепрессанты, которые нарушили в нём гармонию тела и звука. Это проявилось в его гастролях по Японии, после которых, казалось, он уже не вернётся больше на сцену. Но Горовиц рискнул заменить одни лекарства другими – и, о чудо! – чеканность движений кисти к нему вернулась. Под знаком этого возрождения и прошли его гастроли в Москве и Ленинграде. Планировался ещё и Киев, но там, как нарочно, именно в эти дни «громыхнул» Чернобыль. Мне кажется, мастеру было особенно важно вернуться на закате дней на Родину и показать в этих концертах всю мощь своего таланта. И это удалось ему в полной мере.

Секрет успеха Горовица-пианиста заключался, на мой взгляд, в необычности его музыкальных интерпретаций. Владимир Самойлович никогда не играл, в отличие, скажем, от Святослава Рихтера, по нотам. Выученная наизусть партитура исполнялась на концертах сугубо на ощущениях, без слепого следования метроному. И на этом пути у пианиста случались большие удачи. Я полагаю, что мастерство Горовица – это сплав техники и интуиции. Когда техника на высоте, можно о ней не думать, сосредоточившись на нюансах интерпретации. Особенно удавалась Горовицу романтическая музыка. Говорят, сам Рахманинов, тоже первоклассный пианист, втайне завидовал мастерству Горовица, особенно когда тот исполнял его Третий концерт. В чём своеобразие исполнения Владимира Горовица? Почему именно его, наряду с Гленом Гульдом, называют величайшим пианистом ХХ-го века? Пиано Горовиц играет ещё тише, нежели это задумано композиторами, а форте – ещё громче. Получается своего рода «контрастный душ». "Контраст! Всегда - контраст!" – так он говорил о своём творческом кредо. Особенно часто пианист использует этот приём при смене музыкальной темы. Могущество Горовица заключается в необыкновенном сочетании лёгкости и мощи. Пожалуй, ни один композитор так не давал ему раскрыться его исполнительскому дарованию и проявить свои неординарные способности, как Фредерик Шопен.

Горовиц «шопенизировал» даже Скрябина, Листа и других великих и вполне «самостоятельных» композиторов. Впрочем, я немного "наговариваю" на великого музыканта, от большой любви. Он, конечно, "шопеноцентричен", но только до известной степени. Например, когда он исполняет "Картинки с выставки" Мусоргского, Шопеном там и не пахнет! Если сравнить исполнение одного и того же произведения, скажем, Горовицем и Денисом Мацуевым, бросается в глаза «токкатность» исполнения Горовицем буквально каждого аккорда. Горовиц – это космос, это фейерверк пианистической энергетики. Хотя Денис Мацуев – тоже, конечно, парень не промах, он, несомненно, тоже является гиперэнергетичным музыкантом. Скажем так: я очень люблю Мацуева. Но предпочтение всё равно отдам Горовицу, хотя он уже никогда не сможет порадовать слушателей живым исполнением классической музыки.