karpenko_sasha

Анатолий Лебедь и Станислав Юрко. Фото Сергея Сальникова

Герои уходят внезапно, так же, как и приходят в этот мир. Когда человек. которого ты видел ещё вчера живым и полным сил, внезапно погибает, на ум приходят не только слова Воланда в «внезапной смертности» людей, но и мысли о том, что кто-то подстроил человеку эту авто-мото-катастрофу, замаскировав свои действия под несчастный случай. Но, поразмыслив над случившимся, приходишь к неожиданному выводу: где тонко, там и рвётся. А где тонко у героев? Там где они не ожидают опасности и потому не с концентрированы и расслаблены. Например, Сирано де Бержерак не ожидал, что с верхнего этажа дома, мимо которого он проходил, ему на голову может свалиться бревно. Анатолий Лебедь не ожидал, что его может подвести любимый мотоцикл. Мы удивляемся. Что смерть столько раз обходила Анатолия в бою, а здесь – такая нелепость… Но в бою великий воин, в отличие от простых смертных, неуязвим. Как Ахиллес. А в быту и на «гражданке» даже у Ахиллеса есть «пята». Вечная память герою!


Сергей Шавров, Анатолий Лебедь, Александр Карпенко, Станислав Юрко. Фото Сергея Сальникова

Влад Исмагилов: "Позавчера друзья попросили пригласить его на юбилей портретной галереи, где ему вручили его портрет. Он скромничал,не хотел ехать, я уговорил,сказал еще, Толя, лови момент. Большинство портретов героев в галерее уже посмертно написаны, а ты живой получишь..Посмеялись. Он приехал..Подарили. На следующий мы день пересеклись, наметили план мероприятий по походам к детишкам, и тут на тебе. Земля пухом,брату. И вечная Память!"


Герой России Анатолий Лебедь среди гостей торжественного открытия культурно-патриотического центра "Долг и память". Справа - инициатор и вдохновитель создания патриотического клуба в Люблино поэт Владимир Счепицкий.
Фото Сергея Сальникова


На вручении А.Лебедю его портрета. Герои России Маргелов и Бочаров приветствуют боевого побратима.


Вверху - видеосъёмка Анатолия Лебедя.


Речь Александра Маргелова. Фото Сергея Сальникова


Народный артист РФ Юрий Назаров и Герой РФ Анатолий Лебедь


Те же и военный бард, полковник-пограничник Валерий Монастырёв.

Стало общим местом в литературоведении, что поэт П. двигался «от сложного к простому», а поэт М. – наоборот, «от простого к сложному». Но это, в сущности, мало что объясняет. Согласитесь, от простого к простому или от сложного к сложному движение попросту невозможно! Во-вторых, если что-то из чего-то развилось – значит, оно там изначально было. Не может Нечто родиться из Ничто! Существует недропонимание – понимание того, что творится в недрах событий. Пастернак, наряду с Есениным и Маяковским приглашённый на дачу Сталина в качестве ведущего советского поэта, не мог не понимать, что его ранняя эстетика сложновата для понимания рабоче-крестьянскими массами. И не то, чтобы он опасался утратить статус первого поэта страны, доставшийся ему «по наследству» после ухода Есенина и Маяковского. Он, интеллигент до мозга костей, чувствовал, что «некрасиво быть знаменитым» у людей, не понимающих его творчества. Я не думаю, что для него это был вопрос выживания. Он, возможно, хотел больше соответствовать своему статусу, тяготел к неоклассицизму. Поэтому движение от сложного к простому было взаимным: так же развивалось и время, и поэт незазорно и непроизвольно стремился быть конгениальным своему времени. Вместе с тем, никакие веления времени не могут заставить человека измениться, если сам он того не желает. «Мыслящий тростник» не обязан «прогибаться под изменчивый мир». Скажем, на Макса Волошина революция и НЭП вообще никак не повлияли. Но это ничуть не свидетельствует о толстокожести и равнодушии писателя. Просто на одних перемена декораций действует как обухом по голове, а на других - вообще никак не действует.

Осип Мандельштам, в отличие от Пастернака, как-то моментально стал после революции изгоем, и здесь, конечно, «виноваты», прежде всего, личностные качества поэта. Обидчивый и ранимый, он легко находил врагов. Вспыхивал как спичка, из-за любого пустяка. Был драчливее Есенина: мог наброситься на собеседника в совершенно трезвом состоянии, и было сложно объяснить причину столь агрессивного поведения известного поэта. По правде говоря, и писатели, в большинстве своём, относились к нему не лучше. Это уже были другие писатели: в моду входил тип писателя-чекиста. Это покажется неправдоподобным, но в кругу близких поэту людей популярной была версия о том, что Мандельштам получил три года воронежской ссылки… за то, что дал пощёчину «красному графу» Алексею Толстому, автору «Гиперболоида инженера Гарина». Можно с уверенностью сказать: поэта Мандельштама затравили и убили собратья по перу. Конечно, сам Осип тоже был не очень белым и пушистым. Написав своё знаменитое антисталинское стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны…», он зачем-то стал читать его всем знакомым поэтам подряд, прекрасно понимая, что тем самым ставит их под удар. И потом это вернётся к нему бумерангом. Когда Сталин позвонит Пастернаку и напрямик спросит, хороший ли поэт Мандельштам, Борис Леонидович будет долго и напряжённо молчать в трубку, пока, наконец, сам верховный не прервёт разговор.. Естественно, Пастернак не без оснований опасался, что стихи «про кремлёвского горца» уже достигли всеслышащих ушей генералиссимуса.

Худа без добра не бывает. Отверженный Мандельштам, аутсайдер и пария, после пяти лет «молчания» обрёл совершенно неповторимый голос! И на «провокационный» вопрос Ахматовой: «Пастернак или Мандельштам?» сегодня, я уверен, большинство людей с уверенностью ответит: «Мандельштам!» Мне даже кажется, что сегодня поздний Мандельштам – наиболее актуальный поэт Серебряного века. Ибо "последние станут первыми"! "Век-волкодав" изрядно поработал над душой поэта! У него даже появилось, по определению Цветаевой, "длинное дыхание" ("Стихи о неизвестном солдате"). Лучшие стихи Мандельштама впитали в себя даже неведомый прежде в России сюрреализм. И достигли невиданной мощи воздействия. А уж чистотой исполнения Осип, ученик Гомера и Данте, славился всегда.

Заблудился я в небе, - что делать?
Тот, кому оно близко, ответь!
Легче было вам, дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть.

Не разнять меня с жизнью, - ей снится
Убивать и сейчас же ласкать,
Чтобы в уши, в глаза и в глазницы
Флорентийская била тоска.

Не кладите же мне, не кладите
Остроласковый лавр на виски,
Лучше сердце мое разорвите
Вы на синего звона куски!

И когда я усну, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг,
Он раздастся и глубже и выше -
Отклик неба - в остывшую грудь!

9-19 марта 1937.



Конечно, искусствоведы слегка утрируют, говоря о простоте или сложности творчества того или иного поэта. Например, «простой» Пастернак мог вдруг выдать что-нибудь типа:

«На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси…»

А «сложный» Мандельштам в плодовитом для него 37-м году писал и такое:

«Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Всё лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой».

У простоты перед сложностью есть то преимущество, что её лучше понимают современники писателя. У сложности - то, что она становится понятней с течением времени, поскольку расшифровывается не сразу. Впрочем, простота иногда "бьёт" сложность и в далёком будущем - тем, что моментально расхватывается на цитаты, которые потом живут в веках. Могу сказать совершенно точно, что к глубоким людям, к которым, без сомнения, принадлежат и Пастернак с Мандельштамом, как-то плохо клеятся псевдонародные поговорки типа "простота хуже воровства" или "краткость - сестра таланта". Пастернак и Мандельштам всем своим творчеством не просто ставят их под сомнение, а разбивают в пух и прах! Хотя Чехов, автор больших по объёму пьес, наверное, имел в виду вовсе не длину произведения...

Очевидно, и Пастернак, и Мандельштам развивались не потому, что не хотели стоять на месте. Они искали и находили в себе "противоположности", второе, "расширенное "я". Пушкин вроде бы и не шарахался из крайности в крайность, но у него была счастливая возможность жанрового разнообразия. "Не пишется" лирика - сочинил сказку, нет сюжета для пьесы в стихах - взялся за прозу. А вообще человек развивается просто потому, что живёт, в нём и вокруг него происходят перемены. Правда, бывают скучные люди, вроде Фёдора Сологуба, которые всю жизнь пишут об одном и том же. Но и жизнь у таких людей скучна и однообразна, подобно мутному стоячему болоту.

Как хорошо, что и М., и П. нашли в себе динамические возможности для развития. Это когда словно бы отпочковываешься сам от себя и начинаешь новый побег. Но, как ни странно, это не мешает узнаваемости художника, так же, как и в случае с ранним и поздним Скрябиным в музыке. Но зато какой размах! Какой путь! Какой божественный объём бытия. Конечно, здесь и жизнь окружающая "приложилась", и внудренние резервы отыскались. Anxiety and curiosity.

15.03.11

О ДРАМЕ ОСКАРА УАЙЛЬДА «САЛОМЕЯ»

Если можно о какой-нибудь драме сказать, что она – сплошной драгоценный камень, что она – не драма, а многоцветное ожерелье из жемчугов и узорчатых камней, это можно сказать именно о драме Оскара Уайльда «Саломея». С первых же слов наши чувства вступают здесь в атмосферу повышенной впечатлительности, в чарованья особой Луны, особых благовоний, особых сплетений светов и слов, говорящих своими шелестами, шёпотами, намёками и недосказанностями, что готовится особое сочетание светил, зловражеское влияние которого оставит по себе меняющуюся память на долгие века. Это змеиные зовы-узывы, которые мелькают магнетическим блеском – и воля скована, все воли скованы, каждый, кто приблизился в этот фатальный час к кругу дьявольского заклятия, теряет разум, и уже движется не по закону своих решений и волений, а по закону налетевшего вихря, как не своей волей движутся и узорно качаются разнородные ветви огромного дерева, задремавшего под Луной и проснувшегося под ветром с Моря.



Сочетание светил было единственным по своей значительности, и если б встреча двух главнейших в тот миг планет совершилась под таким-то углом, создался бы лик красоты благословенной, и звёздные лики пели бы Осанну, а тут случилось так, что в воздушном этом море, полном страшных водоворотов, Дьявол успел повернуть налево руль звездного корабля, и встреча двух главных светил обусловила гороскоп, от которого кровь и ужас ринулись в столетия. Единственная по своей красоте Саломея, эта девушка лунный луч, эта девушка серебряная лютня, встретилась с единственным вестником грядущего Бога, сыном Пустыни, ночи беззвездной, ночи безлунной. Она была полна нежнейших звонов, а он был полон красных вскриков боевых труб, и они не могли повстречаться - глазами в глаза, алое Солнце не увидело, как светит нежный Полумесяц, и Полумесяц превратился в режущий серп, - чем нежнее была единственная по красоте своей воздушность, тем смертельнее стал опрокинувшийся воздушный вихрь. Как те, которые хотят увидеть своего Бога, Иоканаан закрыл повязкой своё лицо, и Бога своего он увидел, но её, единственную, он не увидал, Саломею, которая была лучшим, Богом своим, как рычагом тяжеловесным, грубо оттолкнул тончайшее, и эта слепота, как фатум, обусловила кровавое празднество, на котором незримо смеялись все Дьяволы.



Саломея прекрасная, как белый лотос, и лотос голубой, и золотой нарцисс, лилия Саронских долин, а того Бога, который ослепил Иоканаана, я не вижу и не люблю. «Я поцелую твой рот, Иоканаан, я поцелую твой рот». Это страстный звенящий вопль красивой души, красивой как рассвет, и как восход Луны. Он звенит через века. И за ним, за этим воплем, я слышу, доносится другой: «Я поцеловала твой рот, Иоканаан, я поцеловала твой рот». Но сколько чего-то в нём нежно-жалкого, в этом вторичном вопле, какой он надорванный, этот последний серебряный стон сломанной лютни.



Никакое пришествие, никакого Бога, не может, не смеет заслонять и малейшей былинки, никакому Солнцу не должно быть власти над малейшею зыбью Лунного луча. Я вижу Саломею незапятнанной в веках, увенчанной всем её девическим лунным блеском, на горном срыве, в холодных росах, а у ног её алые цветы, которые вырастила не она, и вот она смотрит на них с изумлением.

7-е марта 1908 года. Долина Берёз.
Рисунки Обри Бердслея.

Честно говоря, мне не совсем понятно, отчего у нас Николай Рубцов котируется как поэт выше своих современников Арсения Тарковского, Бориса Чичибабина или Андрея Вознесенского. Как едко пошутил Высоцкий, "кто кончил жизнь трагически - тот истинный поэт". Очень меткое замечание! Конечно, такое положение дел в русской словесности возникло не нарочно. Получилось так, что крупнейшие русские поэты начала 19-го и 20-го веков умерли не своей смертью. Пушкин, Лермонтов, Гумилёв, Есенин, Маяковский... И тем самым словно бы установили рубеж: за слово нужно заплатить ещё и преждевременным уходом из жизни, желательно, от чужой руки... И судьба Николая Рубцова идеально легла в эти предложенные историей русской словесности обстоятельства.

Но говорить, что поэт незаслуженно занимает место на поэтическом Олимпе, конечно, неверно и бестактно. Это можно легко доказать на примере одного из его лучших стихотворений.

РУССКИЙ ОГОНЁК

Погружены
в томительный мороз,
Вокруг меня снега оцепенели!
Оцепенели маленькие ели,
И было небо темное, без звезд.
Какая глушь! Я был один живой,
Один живой в бескрайнем мертвом поле!

Вдруг
тихий свет
(пригрезившийся, что ли?)
Мелькнул в пустыне,
как сторожевой...
Я был совсем как снежный человек,
Входя в избу (последняя надежда!),
И услыхал, отряхивая снег:
- Вот печь для вас и теплая одежда...
Потом хозяйка слушала меня,
Но в тусклом взгляде
Жизни было мало,
И, неподвижно сидя у огня,
Она совсем, казалось, задремала...

Как много желтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе!
И вдруг открылся мне
И поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:
Огнем, враждой
Земля полным-полна,-
И близких всех душа не позабудет!..
- Скажи, родимый,
Будет ли война? -
И я сказал: - Наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...
Ведь всем не угодишь,
А от раздора пользы не прибудет...-
И вдруг опять:
- Не будет, говоришь?
- Нет,- говорю,- наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...

И долго на меня
Она смотрела, как глухонемая,
И, головы седой не поднимая,
Опять сидела тихо у огня.
Что снилось ей?
Весь этот белый свет,
Быть может, встал пред нею в то мгновенье?..
Но я глухим бренчанием монет
Прервал ее старинные виденья...
- Господь с тобой! Мы денег не берем!
- Что ж,- говорю,- желаю вам здоровья!
За все добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся любовью...

Спасибо, скромный русский огонек,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далёк,
За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле - и нет тебе покоя...

1964

Конечно, можно не принимать Рубцова как человека, но нельзя отрицать его лучшие стихотворения! Очень много души оставил в них поэт! Например, возьмём стихотворение "Русский огонёк", равное по фольклорно-аскетической мощи лермонтовскому "Выхожу один я на дорогу", а по объёмности и многополярности - пушкинскому шедевру "19 октября". Удивительные стихи! Вроде бы реальный случай из жизни, и в то же время - высокий символизм. Представляю, как кусают себе локти, читая это произведение, футуристы и постмодернисты: им такого не написать никогда! Эстетическая установка авангарда не приемлет такой "еретической" простоты. В то время как разношёрстные авангардисты "столбят" свою нишу, Рубцов ничего не столбит: он рисует зимний пейзаж и рассказывает о своей экзистенщиальной ситуации. С одной стороны, в стихотворении "Русский огонёк" напрочь отсутствует то, что мы называем в искусстве стилем. С другой стороны, в нём есть и эпос, и лирика, и диалоги, и даже "мораль", как в басне. Поэзия любила этого невзрачного человека, и он умел создавать великолепные полотна, осенённые благодатью.

"Русский огонек" написан в "синтетическом" стиле: пейзаж, эпический рассказ, переходящий в диалог. Но всё это, может быть, и не сработало бы, не противопоставь Рубцов статику - динамике, отчаяние заблудившегося человека - миражу и нирване, спокойствию очага старушки-пустынницы. И вот что интересно: не заблудись в ту тревожную ночь герой Рубцова, никто, может быть, и не вспомнил бы об этой тихой старушке, мирно доживающей свой век! Страна вдов - вот что такое наша с вами Россия, вчера и сегодня. И чуткий ко всякой несправедливости Рубцов проникновенно об этом говорит. Многолетнее отшельничество старушки напрямую связано с потерей кормильца, единственного и любимого, иначе она давно уже нашла бы ему замену в своём сердце. А ведь стихотворение датировано 1964-м годом, Отечественная война закончилась два десятилетия тому назад! И вселенское сиротство детдомовца Рубцова аукается в покинутости старой женщины; не удивительно, что они, прежде не знакомые, понимают друг друга с полуслова.

Откуда проистекает бесстрашие? Из осознания того, что всё самое страшное уже случилось.

Я уже был взрослым молодым человеком 20-ти лет, но ещё ничего не слышал о Рубцове и его "Русском огоньке". Но судьбе было угодно занести меня в госпиталь им. Бурденко, где моей "подругой по несчастью" оказалась замечательная девушка, работавшая библиотекарем. Звали её Марина Ветрова, она знала наизусть множество стихов великих русских поэтов. Она мне очень нравилась, а время в больнице, как известно, течёт медленно. Стоит ли удивляться тому, что некоторое время спустя я уже тоже знал наизусть это прославленное стихотворение Рубцова? И сейчас, когда я пишу эти строки, я вспоминаю кареглазую шатенку с именем, пахнущим морем, морем, которого она, если мне не изменяет память, никогда не видела. Я тогда только вернулся с афганской войны, и, конечно, "повёлся" на строки Рубцова о том, что никакой войны никогда больше не будет.

- Скажи, родимый,
Будет ли война? -
И я сказал: - Наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...
Ведь всем не угодишь,
А от раздора пользы не прибудет...-
И вдруг опять:
- Не будет, говоришь?
- Нет,- говорю,- наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...

Мы видим, что лирику поэта пронизывают думы о послевоенном состоянии русского народа. Народ заплатил за Победу такой дорогой ценой, что эмоционально выдохся и "доживает". Особенно это заметно на примере крестьянства, которое и раньше-то было немногословным, а после войны словно бы навсегда замкнулось в себе. Теперь мы знаем: по головам участников и очевидцев той страшной войны прошёлся "военный синдром".

Антивоенный пафос Рубцова достаточно прозрачен: помимо прямых жертв, убитых, раненых и пропавших без вести, любая война бьет рикошетом по многочисленным родственникам: сестрам, братьям, женам, мужьям, родителям, детям... Сам Рубцов был таким же потерянным и неприкаянным ребенком войны, и всю жизнь нес в себе эту душевную травму. Мать поэта умерла во время войны, а отец, вернувшись с полей сражений, завел себе новую семью, а про родных детей почему-то забыл. И эта потерянность поэта неизменно вызывает во мне вопрос: "А действительно ли герой стихотворения "Русский огонек" заблудился в поле? Может быть, он, alter ego самого Рубцова, потерялся в окружающей жизни?.. И его блуждания по неизвестной местности - только метафора его скитаний по жизни? Квинтэссенция его одиночеств? И образ старушки тоже как-то странно двоится... Безусловно, она очень настоящая, но постоянно вознакает и не отпускает ощущение, что это больше, чем простая старушка. Это как будто сама Россия, вековая, бессмертная, вечно дремлющая, как мудрецы в Шамбале, полужива-полумертва, хранящая глубинные народные традиции и верования.

В широком смысле слова поэт - это тот, у кого болит душа, а не тот, кто умеет складно рифмовать или видеть красивое в обыденном. Поэтому не бывает больших поэтов с простыми судьбами. Толстокожий человек никогда не напишет такого, над чем будут плакать поколения читателей. Часто эта жертва поэта непроизвольна, он "не виноват" в том, что жизнь его складывается трудно и моментами "горит синим пламенем". Более того, именно трудная (врагу не пожелаешь!) жизнь писателя помогает его светлой душе раскрыться по-настоящему и запечатлеть себя на века в бессмертных произведениях.

"Русский огонёк" навевает мне лёгкую ностальгию по тем временам, когда искусство ещё не было безбашенно расфасовано по полочкам, где от градации до деградации - один шаг. "Любовный роман", "детективная повесть", дальше - хуже: "классик горнолыжной песни Иванов", "православный поэт Петров". Всё мельчает и странно идеологизируется. А ведь трудно представить себе "католического музыканта Шопена" или "мусульманского писателя Сент-Экзюпери"! Согласитесь, есть определения, которые навязывают нам стереотипы восприятия. Вот, скажем, стихотворение Рубцова "Русский огонёк" - это что? Экзистенциальная лирика? Гражданская лирика? Или, может быть, рассказ в стихах? Как можно втиснуть тотальное повествование в узколобое и узкоглазое определение по жанру? Я, пожалуй, готов согласиться с тем, что это гражданская лирика. Но "гражданственность" в стихотворении не высосана из пальца и не взята с потолка. Автор подводит к ней читателя осторожно, сам подходит на цыпочках - можно, пожалуй, поверить, что восклицание благодарности русскому огоньку вырвалось у автора неожиданно для него самого. И такая лирика вызывает в читателе сопереживание.

"Русский огонёк" Рубцова - символ вселенской отзывчивости русского народа, его готовности всегда прийти на помощь находящемуся в беде. Поскольку русский народ всегда живет в беде, и как раз в беде начинает лучше понимать других людей. Это уже почти наша национальная черта - мы будем подыхать с голоду и холоду, но отдадим последнюю рубашку, чтобы кому-то на земле стало лучше. Вот почему Рубцов - истинно народный поэт, а иногда лучше быть народным, чем великим. Старушка, ведя самую пустую, никчемную и бесполезную жизнь, казалось, только и ждала этого непрошеного гостя, "татарина", чтобы ему отдать последнее, что у неё осталось - свою щедрую душу, тепло своего очага.

Я думаю, что Николай Рубцов "очищался" своими стихами, "отпочковываясь" в творчестве от своей беспутной жизни. Поэтому в его лучших стихах столько света! Последнее восьмистишие звучит почти как гимн России. Меня всё время прессингуют некоторые поэты за то, что я защищаю пафос как средство выражения чувств и даже настаиваю на его необходимости в искусстве. Но взгляните, например, на эти стихи Рубцова: без заключительной коды стихотворение теряет значительную часть своей мощи. Все хорошо, если в меру. И синтетическое стихотворение Николая Рубцова "Русский огонёк" убедительно подтверждает эту прописную истину. И разве не являются лучшие образцы русской лирики тем самым "огоньком", который в бездорожье спасает иногда заблудившегося путника? И мне, в заключение, остаётся разве что повторить вслед за поэтом: "Спасибо, скромный русский огонек!.." Спасибо тебе, великая русская поэзия! Ты всегда поддерживаешь нас в минуты томления и тревоги.

ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА

Валерию Брюсову

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое тёмный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

02.12.1907

Постоянно сталкиваюсь с неверными представлениями о Серебряном веке русской поэзии. Людям приятно думать, что в этот период преобладала поэзия эстетская, ажурная, кружевная; они порой хотят "отдохнуть" от современности на стихах заново открытых в перестроечное время классиков русской поэзии. Конечно, поэтическое наследие начала ХХ века вместило в себя тысячи любовных стихотворений. Но говорить об изысканной ажурности стихов Серебряного века можно разве что применительно к раннему творчеству - да и то далеко не всех "больших" поэтов. Стихотворение, о котором я собираюсь рассказать, Николай Гумилёв написал в 21 год, и это, наверное, был первый стихотворный триллер в русской поэзии. Говорят, страшилки сочиняют нарочно, - чтобы было не страшно. Но не думаю, что молодой поэт специально хотел "попугать" читателей и собратьев по перу.

Стихотворение "Волшебная скрипка" открывает книгу Гумилёва "Жемчуга".
В экземпляре известного археолога Анатолия Николаевича Кирпичникова стихотворение снабжено карандашной пометкой: «Из Ж. Занд». Исследователи пишут: "Смысл этой записи неясен. Возможно, что она отсылает к романам «Консуэло» и «Графиня Рудольштадтская», в которых тема скрипки играет важную смысловую роль". Но, если пометка действительно была написана рукою Гумилёва, более вероятно другое предположение: за "широкой" спиной французской писательницы Николай Гумилёв хотел скрыть интимную подоплёку стихов, написанных в это время. Известно, что Гумилёв жил тогда в Париже, изредка совершая "набеги" в Россию, чтобы повидаться с Анной Ахматовой, в ту пору ещё Горенко. Раненный отказами любимой женщины, Николай был дважды близок к самоубийству и не погиб только по счастливой случайности. Всё это как-то плохо вяжется с образом бравого и бесстрашного человека, каким, без сомнения, был Гумилёв. Однако не будем забывать, что поэту исполнилось только 20 лет, и он ещё не успел одеть свою душу в "броню", когда речь шла о любовных поражениях. Этот опыт придёт к нему позднее. У меня есть все основания предполагать, что именно там, в Париже, и произошло мистическое крещение поэта, спровоцированное несчастной любовью.

Я читал романы Жорж Санд, и в них напрочь отсутствует то, что позднее найдут в произведениях Густава Майринка и назовут "эстетикой чёрного романтизма". Так что, если какие-то аллюзии из Жорж Санд в "Волшебной скрипке" и присутствуют, то это, скорее, попытка отправить читателя по ложному адресу, закамуфлировать свои истинные интимные переживания. Поэты нередко прибегают к подобным манёврам не столько из природной стыдливости, сколько из желания не предавать огласке своё мучительное настоящее. Только очень сильные люди способны сжечь в себе истину и не выплеснуть её на страницы своих произведений.

О том, какое значение придавал сам Гумилёв этому стихотворению, можно судить по тому, что оно открывает его сборник стихов, озаглавленный "Жемчуга". Подраздел "Жемчугов", вышедших отдельной книгой в 1910 году, гласит: "Жемчуг чёрный". Здесь поэт явно отдаёт дань своему лицейскому учителю Иннокентию Анненскому, а, возможно, и французскому символисту Анри де Ренье, томик стихопрозы которого "Яшмовая трость" ("La canne de jaspe") увидел свет ещё в 1897 году. Одна из глав книги Ренье называлась "Чёрный трилистник", впоследствии он написал и "Белый трилистник", а Иннокентий Анненский в своём цикле стихотворений расширил эти "трилистники" до необычайной пестроты и разнообразия.

Безусловно, общаясь с Анненским и Брюсовым, молодой Гумилёв не мог не "заразиться" символизмом. Натуральный чёрный жемчуг действительно существует, он возникает согласно причудливым «желаниям» моллюска, чьи вещества придают соответствующую окраску формируемым минералам. Но поэт, конечно же, придал чёрному жемчугу символико-метафорическое звучание. Для него чёрный жемчуг - блестящая метафора любви, с её приливами и отливами, с её тёмными жемчужинами, которые покоятся на самом дне океана чувств. Чёрной жемчужиной для молодого Гумилёва стала непостижимая и своенравная Анна Горенко, будущая Ахматова.

Надо отметить, что скрипка по своей природе - светлый, божественный инструмент, не запятнанный какой-либо чертовщиной. Разве что в руках Паганини скрипка порой вытворяла странные вещи... В стихотворении "Волшебная скрипка" Гумилёв обретает наконец знание, тождественное силе. Стихотворение посвящено автору "Огненного ангела" Валерию Брюсову, с которым учившийся в то время в Сорбонне Гумилёв состоял в активной переписке. Но к кому это обращается поэт: "милый мальчик"? Очевидно, что не к маститому и умудрённому опытом Брюсову. К кому же тогда? Кому он предлагает попытаться овладеть волшебной скрипкой? Кто этот мальчик? И "был ли мальчик"? Я придерживаюсь того мнения, что в образе мальчика Гумилёв обращается к самому себе. Может быть, с воображаемой высоты того же Брюсова. Как бы там ни было, в стихотворении "Волшебная скрипка" герой его, "милый мальчик", проживает целую жизнь, и это по-настоящему, без дураков. А его скрипка - это любовь. Неразделённая любовь молодого мальчика. Его скрипка - это его женщина. Женщина, рядом с которой он может погибнуть, ибо никому не дано её удержать. Однако сколько же человеческого величия, дерзновения в этой безнадежной попытке "приручить" непокорную скрипку! Сколько магии, сколько преодоления неуверенности в собственных силах! Волшебная скрипка Гумилёва - больше, чем скрипка. Это становится понятным, едва поэт заговаривает о "тёмном ужасе начинателя игры", о "бешеных волках на дорогах скрипачей". Он говорит о потребности поэтических натур постоянно быть в состоянии влюблённости:

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.

Конечно же, здесь ассоциативно приходит на ум вовсе не Жорж Санд, а Иннокентий Анненский, его блистательное стихотворение "Смычок и струны".
Поэт делает сразу две кульминации в стихотворении, или, переходя на язык музыки, две модуляции. Это можно сравнить разве что со "вторым", а потом и "третьим" дыханием.

Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.

Это речи ревнивца или брошенного любовника! Двуликая любовь теперь гримасничает поэту своей тёмной стороной, что особенно нестерпимо после наслаждения светлой стороной этого чувства. И это переворачивание двух противоположных ликов любви тождественно маленькой смерти. В реальной жизни поэт пошёл топиться, но, к счастью для нас, его читателей и почитателей, не бросился прямо в Сену, а решил это сделать на северном побережье Франции, в Нормандии. Это и спасло ему жизнь: на севере поэта арестовала "за бродяжничество" французская полиция, и, видимо, эта встряска помогла ему вернуть себе душевное равновесие.

Жанр поэтического триллера был настолько созвучен в это время поэту, что спустя некоторое время он пишет ещё одну страшилку - стихотворение "Камень", тоже вошедшее впоследствии в сборник "Жемчуга" как "чёрный жемчуг" и аналогично помеченное в вышеупомянутом экземпляре А. Кирпичникова "из Жорж Санд". Но скрипка, в отличие от камня, сама человека не убивает - и потому не страшна. Наоборот, внешне она пленительна, очаровательна, и даже имеет, совсем как женщина, приятные глазу округлости. Поэтому в "Волшебной скрипке" срабатывает эффект контрастности: скрипка и "бешеные волки" настолько из разных систем координат, что невольно сразу задумываешься о тайнописи стихотворения. Замечу в скобках: не исключено, что Гумилёву, имевшему большие проблемы с музыкальным слухом, было мучительно слушать любую музыку. И это - ещё один ключ к пониманию "Волшебной скрипки".

Последняя строфа - "мальчик, дальше!" - читается уже как постскриптум к законченному стихотворению.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

То, что не может нас сломать, делает нас сильнее! Стихи оказались пророческими. В 1921 году Николай Гумилёв погиб славной и страшной смертью божественного скрипача русской поэзии.


31.01.10

Часто мелкая неточность журналиста приводит к большой лжи. Может быть, сами журналисты этого и не ощущают, легкомысленно относясь к словам человека, у которого они берут интервью. И я понимаю, скажем, праведный гнев наших футболистов или хоккеистов, которые говорят одно, а потом читают про себя в газете совершенно другое. По-хорошему, конечно, надо давать человеку почитать материал, чтобы он его подтвердил и одобрил. Но многие журналисты почему-то считают это излишним.

А некоторые писаки специально прибавляют к диктофонной записи ещё что-нибудь от себя. "Во благо читателя". Чтобы читатель расчувствовался и прослезился. И всё это делают... из самого хорошего ко мне отношения! Представляю, каково тем, кого журналисты ненавидят лютой ненавистью! Причем лгут как наши СМИ, так и западные: видимо, одним миром мазаны.

Сергей Масалыгин, "Никола Тесла". 2009г.

Неисповедимые пути странника по вселенным духа привели меня в мастерскую художника Сергея Масалыгина, что на Кировоградской улице в Москве. И первое, на чём остановился мой взгляд, был портрет Николы Теслы. Естественно, учёный не смог лично позировать художнику, по причине своего отбытия в места отдалённые. Тем не менее, портрет, на мой взгляд, удался. И я вспомнил своё давнее стихотворение, тоже посвящённое неординарной и одинокой личности "учёного мага" Николы Теслы.

Когда в каморке стало тесно -
В его святая всех святых,
Учёный маг Никола Тесла,
Кудесник молний шаровых,
Вдруг обозрел бездонность выси,
Стихий бездомных волшебство,
И электричеством, как мыслью,
Пространство обожгло его…

Он был пытливейший старатель -
И в нём заговорили вдруг
"И случай, бог-изобретатель,
И гений, парадоксов друг"*.
И на задворках тёмных мира
Он исчерпал собой ответ:
"Всё происходит из эфира.
И электричество, и свет".

*Строчки А.С.Пушкина.

Сергей Масалыгин увлечённо рассказывал о фотографии как большом подспорье для художника. По его словам, фотографией не брезговали пользоваться в процессе работы над портретами современников такие великие русские художники, как Репин и Серов. А ещё раньше камерой обскура, предшественницей фотографии, для создания своих полотен пользовались, например, Караваджо и Веласкес. Об этом есть документальные свидетельства.

Оригинал взят у lada_dol в ПРОШУ ПЕРЕПОСТА
http://www.1tv.ru/news/world/198084

Иногда в исследовательском мире происходит "занаучивание", казалось бы, простых и понятных вещей. Вот и Олег Лекманов десять минут увлекательно рассуждает, был Владимир Высоцкий поэтом, или же, наоборот, он был бардом. Хотя сама постановка вопроса преставляется мне, поэту и барду, как минимум, некорректной. Очевидно, что Высоцкий - и то, и другое. По Лекманову же получается, что бард в России меньше, чем поэт, поскольку "подсобляет" себе гитарой, музыкой и актёрским дарованием.

Вообще, дробление вида искусства на поджанры ни к чему хорошему не приводит. Как ни к чему хорошему не приводит и попытка разъять творческого человека на его составляющие ипостаси. Сколько унижений, например, выстрадал Высоцкий! Поэты неохотно признавали его своим, говоря, что он больше музыкант и актёр, а музыканты, удручённые его неважной игрой на гитаре, утверждали, что он совсем не бард, а поэт, автор хороших текстов. А вокалисты к этому добавляли, что никакой он не певец. Можно представить, сколько воли и упрямства пришлось приложить Высоцкому, чтобы состояться в атмосфере всеобщего профессионального недоброжелательства!

А вот Гомера все охотно признают и бардом (рапсодом), и поэтом. Потому что ему повезло родиться и жить во времена, когда "науки" ещё не существовало, и разъедающая зараза анализа ещё не коснулась выдающихся произведений и их великих творцов.

На мой взгляд, качество текстов не зависит напрямую от того, исполняешь ли ты их под гитару, или просто читаешь вслух. Я, например, вполне могу представить себе поющего под гитару Мандельштама. Другое дело, что не всякое стихотворение можно хорошо положить на музыку. Да и хорошо прочесть можно далеко не каждое. В целом, "выживают" в итоге метатексты, независимо от того, как они исполнены.

Человек покончил с собой. Не просто человек - большой поэт. Мы одновременно и «понимаем» и «не понимаем», что привело его к этому спонтанному действию. Ученые выкапывают из архивной пыли всё новые доказательства о том, что самоубийство поэта было абсолютно логичным, подготовленным сцеплением затянувшихся в узел трагических обстоятельств. Церковь говорит о том, что это в любом случае – большой грех, поскольку человек не сам дал себе жизнь, и, значит, и не вправе сам её у себя отнять. И самоубийство поэта как раз тот самый случай, когда поэзия и правда нутряного, несказанного свысока поглядывают как на науку, так и на религию. Доказать, конечно, можно что угодно. И осудить… Но это ни на йоту не приближает нас к истине.

Арсений Тарковский в цикле «Памяти Марины Цветаевой» с горечью пишет о доминировании слепой стихийной силы судьбы над любыми логическими умозаключениями. Удивительно, но поэты, эти цветы жизни, особенно беззащитны перед слепой стихией судьбы. Казалось бы, всё это - взрослые люди, многое повидавшие на своём веку… Но опыт почему-то им не помогает. «Мир ловил меня, но не поймал», - писал Григорий Сковорода. То ли наживка плохая, то ли удочки морально устарели, но самоубийцам нередко удаётся благополучно ускользать от расставленных обществом и моралью ловушек.

Я не могу представить себе Пушкина, отправляющегося на Чёрную речку, и вдруг хлопающего себя по лбу: «Какой же я идиот! Я ведь должен ещё послужить на ниве отечественной словесности! Это же моя самая главная миссия! Какой Дантес! Надо будет отменить дуэль!» Я уверен, что поэт в такую минуту вообще не думает ни о поэзии, ни, тем паче, о своей миссии Он - живёт… Он идёт на бой с целым миром, хотя и ясно сознает, что мир, может быть, именно в этот момент сильнее. И эта тайная жизнь в поэте и есть самое трудно поддающееся объяснению. Хотя объяснение может быть самое простое: человек смертельно устал от жизни; он хочет уйти.



"Жемчужина", стихи Арсения Тарковского, музыка Александра Карпенко.

Чем глубже я погружаюсь в подробности гибели Марины Цветаевой, тем меньше понимаю. Наверное, для этого нужно хотя бы раз оказаться в схожей ситуации. Но так уж получилось, что тут попишешь… По крайней мере, здесь мы на равных с Арсением Тарковским, в понимании ситуационном и священном ужасе непонимания глубинного. Тарковский пишет, что сила отторжения от жизни уже была в Марине Ивановне необратимой – настолько, что её никто не смог бы «удержать» - никакими увещеваниями. С другой стороны, история не терпит сослагательного наклонения, и Тарковский хотел (теоретически) хотя бы попробовать спасти её, безо всяких гарантий на спасение. Ведь жизнь сама по себе – условна: можно остаться жить – но – живым мертвецом или равнодушной ко всему особью. Обособленной в себе. Наверное, самоубийство – невозможность жить на уровне той планки, которую ты сам перед собой поставил. Как и любовь, самоубийство – вещь по своей природе иррациональная, поэтому так трудно обнаружить в ней рациональное и разумное зерно.